«Каждый раненый ветеран — ответственность каждого украинца»: как Revived Soldiers Ukraine возвращает военных к жизни
Когда Ирина Ващук-Дисипио начинала помогать тяжелораненым украинским военным, она ещё не знала, как далеко зайдёт это дело.
Когда Ирина Ващук-Дисипио начинала помогать тяжелораненым украинским военным, она ещё не знала, как далеко зайдёт это дело.
В 2015 году был создан благотворительный фонд Revived Soldiers Ukraine, затем были открыты реабилитационные центры NextStep Ukraine сначала в Ирпене, а позже и во Львове в тесном сотрудничестве с американскими госпиталями, проводились сложные реконструктивные операции и протезирование. Сейчас, помимо основных задач, команда занимается внедрением роботизированной хирургии в военных госпиталях Украины.
В этом году благотворительный фонд подписал меморандум о сотрудничестве с Командованием Медицинских сил Вооружённых сил Украины, что создало правовую основу для дальнейшего взаимодействия по нескольким ключевым направлениям.
Речь идёт о лечении, реабилитации и протезировании раненых украинских защитников в медицинских учреждениях Соединённых Штатов Америки, стажировке украинских военных врачей в США, а также поставке роботизированной хирургической системы Da Vinci Xi для госпитального звена ВСУ.
При этом фонд уже много лет эффективно сотрудничает с Командованием Медицинских сил и госпиталями Вооружённых сил Украины, так что подписание меморандума стало важным шагом для дальнейшего развития этого взаимодействия.
В интервью для АрмияInform основательница благотворительного фонда Revived Soldiers Ukraine и центров медицинской реабилитации NextStep Ukraine Ирина Ващук-Дисипио рассказала, как создавала реабилитационную систему фактически с нуля, почему некоторые украинские военные едут в США ради шанса сохранить конечность, чего не хватает украинским ветеранам после лечения и почему поддержка не может заканчиваться вместе с реабилитационным курсом.
«Мне говорили: даже не начинай. В Украине тебе ничего не дадут сделать»
— В какой момент вы поняли, что просто помогать раненым недостаточно и нужно создавать собственные реабилитационные центры?
— Revived Soldiers Ukraine мы основали в 2015 году в ответ на войну на востоке Украины. До этого мы все были волонтёрами.
Мы начали привозить тяжелораненых военных в США, где сотрудничали с реабилитационным центром NextStep в Калифорнии. Первыми были двое ребят, которые потеряли возможность ходить из-за ранений спинного мозга.
Один из них — Сергей Титаренко, капитан и пилот вертолёта. Его сбили под Славянском, вертолёт упал, а командир вытащил Сергея из машины. К тому моменту он уже не чувствовал ног.
Второй — пограничник Рустам Оросов. Во время обстрела вблизи Волновахи пуля повредила ему позвоночник.
Именно истории этих ребят позволили мне понять людей со сложными травмами спинного мозга, которые остались парализованными. Я мастер спорта Украины, раньше не сталкивалась так близко с людьми, которые не могут подняться на собственные ноги и не чувствуют своего тела. Всему этому пришлось учиться.
Первого тяжелораненого мы отправили в США ещё в августе 2014 года. А в ноябре 2015-го официально заработал благотворительный фонд Revived Soldiers Ukraine.
Сначала мы могли одновременно помогать только двум людям. Поэтому организовали процесс так: двое военных завершают определённый этап реабилитации, другие двое приезжают на их место. Но мы понимали, что людям с такими ранениями реабилитация нужна на протяжении всей жизни. Это необходимо, чтобы предотвращать вторичные осложнения, инфекции и другие проблемы со здоровьем.
Я посмотрела на работу американского центра и подумала: а почему бы не создать что-то подобное в Украине?
Но решалась начать три года. Мне говорили: «Ира, даже не начинай, у тебя всё равно ничего не получится. Тебе в Украине никто ничего не даст сделать».
Мы не послушали.
В конце 2018 года пригласили опытных реабилитологов из центра Модричи работать в Ирпене. Арендовали небольшое помещение, начали закупать оборудование, в частности электростимуляторы. Стратегически расположились напротив Ирпенского военного госпиталя, чтобы раненые могли приходить к нам прямо из больницы.
Впоследствии я решила, что нужно иметь собственное помещение. Нашла доноров, которые согласились профинансировать его приобретение. В 2021 году мы уже работали в своём центре площадью около 220 квадратных метров.
Для нас это было принципиально: мы вкладывали средства в собственное пространство, которое могло развиваться вместе с нашими потребностями.
«Я думала, что от нашего центра ничего не осталось. Но мы выжили»
— Полномасштабное вторжение поставило под угрозу всё, что вы строили. Было ли страшно начинать заново?
— В феврале 2022 года мы вывезли раненых военных на запад Украины. Часть реабилитологов тоже выезжала. Машина нашего фонда осталась на мосту в Ирпене. Когда я смотрела кадры из города, видела, сколько осколков в неё попало.
Эта машина стала для меня символом нашего реабилитационного центра. Я действительно думала, что мы его потеряли.
Предыдущее помещение, где мы работали раньше, полностью сгорело. Я была убеждена, что от нашего центра тоже ничего не осталось. Но в июне 2022 года мы вернулись в Ирпень.
Страха, что не удастся восстановиться, у меня не было.
Я приезжала на мероприятия в США, встречалась с донорами. Они спрашивали: «А как ваш реабилитационный центр?»
Я отвечала: «Нет больше NextStep».
Люди реагировали: «Oh no!» — ведь многие помогали нам собирать средства на оборудование. Но со временем появились новые американские доноры, которые начали поддерживать фонд значительными взносами.
Мы не просто возобновили работу в Ирпене, но и расширились. В 2023 году открыли второй реабилитационный центр — во Львове. На этот раз создавали его уже так, как считали нужным, а не так, как позволяли обстоятельства.
Во львовский центр мы инвестировали около двух миллионов долларов — в помещение, оборудование и запуск работы. Также мы тесно работаем с Brooks Rehabilitation Hospital в Джексонвилле, штат Флорида, который специализируется на нейротравмах.
Наши специалисты учатся у американских коллег, а затем делятся полученными знаниями с остальной командой. Для нас важно не просто приобрести лучшее оборудование, но и научиться максимально эффективно его использовать.
Мы работаем амбулаторно, стационара пока нет, поэтому организуем отдельное проживание для военных, которые приезжают на реабилитацию.
Сейчас в двух наших центрах мы принимаем примерно 45 военных ежедневно.
Для меня это очень весомый вклад в восстановление наших защитников.
«Наша задача — вернуть человеку возможность чувствовать собственное тело»
— С какими ранениями работают ваши центры? Что самое сложное в восстановлении военных?
— Наше основное направление — нейротравмы. Это ранения головы, повреждения нервной системы, травмы, из-за которых человек может потерять чувствительность или способность двигать конечностями. К нам приезжают военные с пулевыми и осколочными ранениями, в частности с повреждениями головного мозга, а также после инсультов.
На мой взгляд, одни из самых сложных случаев — когда человек перестаёт чувствовать половину своего тела.
Наша задача — помочь ему восстановить утраченные функции настолько, насколько это возможно, или адаптироваться к новому состоянию и научиться жить дальше.
Реабилитация — это не только упражнения со специалистом. Это и возможность самостоятельно встать с кровати, одеться, пересесть в инвалидное кресло, а со временем — вернуться к максимально полноценной жизни.
Мы также работаем с ортопедическими ранениями. Это отдельное направление, которое позволяет быстрее восстанавливать военных и, если позволяет состояние здоровья, возвращать их к службе. Кроме того, занимаемся предпротезной и послепротезной реабилитацией.
Человек должен быть физически подготовлен к протезированию. Если военный потерял обе ноги, недостаточно просто установить протезы — нужно научить его ходить.
В США мы сотрудничаем со специалистами, которые занимаются сложным протезированием. Обучение может длиться от шести до десяти месяцев, а иногда и дольше.
Наши центры в Украине готовят военных к этому процессу: помогают восстановить силу, координацию и баланс. Затем в США начинается протезирование, после которого обучение ходьбе продолжается.
Для наших пациентов в протезном центре есть даже особый ориентир: пройти три километра до места проживания на протезе. Для человека, который недавно потерял конечности, это огромное испытание.
Со стороны может казаться, что достаточно надеть протез — и можно идти. Но это совсем не так. Нужны время, тренировки, терпение и постоянная поддержка.
«Они приезжают с грустными глазами. А потом понимают, что жизнь продолжается»
— Что для тяжелораненых сложнее: физически учиться всему заново или психологически поверить, что жизнь после травмы не закончилась?
— Я даже не могу представить, что чувствовала бы сама, если бы потеряла руку или ногу или оказалась в инвалидном кресле. Это совсем другой образ жизни. На обычные вещи теперь нужно гораздо больше времени и усилий.
Человек адаптируется к своей травме, но её ритм жизни меняется. То, что раньше происходило автоматически, теперь требует планирования, физической силы и помощи.
Когда военные приезжают в США, они часто очень разочарованы. У них грустные глаза. Складывается впечатление, будто их жизнь на какое-то время остановилась.
Но постепенно они начинают видеть другую сторону жизни. Понимают, что можно адаптироваться к новым обстоятельствам, что впереди есть будущее.
Я иногда даже забываю, что у кого-то из наших ребят есть протезы. Они ходят, общаются, шутят, строят планы. И ты видишь, что человек снова живёт.
Могут жениться, создавать семьи, воспитывать детей, путешествовать, заниматься любимыми делами. Жизнь не обязательно становится такой, как до ранения, но она может быть полноценной и счастливой.
Мы вывозим ребят к океану, организуем поездки, даём им возможность сменить обстановку. В США они имеют возможность не только проходить лечение, но и увидеть, что мир гораздо больше больничной палаты.
И я вижу, как они меняются. Домой возвращаются уже другими людьми. Для нас это маленькая победа.
Когда реабилитация становится спасением жизни
— Случались ли случаи, когда в Украине военному уже почти ничего не могли предложить, а лечение за границей давало ему шанс?
— Да. Мы работаем не только с нейротравмами и ортопедическими повреждениями, но и со сложными абдоминальными травмами — ранениями органов брюшной полости.
Иногда к нам попадают военные, для которых критически важно специализированное лечение. В частности, парентеральное питание — когда необходимые питательные вещества вводят внутривенно, если человек не может получать их в достаточном объёме из-за травмированной пищеварительной системы.
Такие пациенты нуждаются в сложном лечении, специальных препаратах и длительном восстановлении. Мы сотрудничаем с американскими госпиталями и хирургами, которые берутся за эти случаи, в частности с UIC Hospital в Чикаго.
Иногда речь идёт о военных, у которых после ранения осталась лишь небольшая часть кишечника. Они могут быть критически истощены, весить 45–50 килограммов. Их восстановление длится месяцами, иногда год или полтора.
Но они возвращаются домой живыми. Возвращаются к своим семьям.
Мы потеряли двух военных, которых не успели эвакуировать. В одном случае документы уже были готовы, но мы не смогли вовремя организовать самолёт. Другой пациент умер в реанимации буквально через два дня после того, как мы пытались организовать помощь.
Эти истории показывают, насколько важно, чтобы врачи как можно раньше сообщали нам о сложных случаях. Нужно время на документы, визы, организацию медицинской эвакуации. Когда речь идёт о критически раненом человеке, каждый день может иметь значение.
Мы не можем знать обо всех случаях в Украине. Не всегда видим, что происходит с военными после выписки. Поэтому я хочу, чтобы врачи и семьи знали: если случай чрезвычайно сложный, стоит искать возможности, а не сразу отказываться от них.
Для нас это одно из главных направлений работы.
«Мы не можем просто согласиться на ампутацию, если есть шанс спасти конечность»
— Расскажите о военном, чья история особенно вас задела.
— Сейчас мы работаем над спасением ноги Николая Юхименко. Он служил в 79-й бригаде ещё с 2014 года, был одним из легендарных защитников Донецкого аэропорта и получил 13 тяжёлых ранений. Во время одного из боевых эпизодов упал с пятого этажа, сломал позвоночник.
В 2022 году под Харьковом Николай получил тяжёлое ранение ноги. Конечность фактически оторвало, но врачам удалось её сохранить. Однако инфекцию не победили, и проблема оставалась с ним годами.
В мае он прилетел в США. Мы проводили анализы, обследования, консультировались с врачами и определяли, что будет лучшим решением: ампутировать ногу и перейти к протезированию или бороться за сохранение конечности.
Я спрашивала себя: если мы согласимся на ампутацию, то зачем тогда привозили его в США? Такую операцию можно было бы провести и в Украине. Мы же ищем возможности, которые на месте недоступны.
Поэтому решили бороться за ногу.
За Николая взялись специалисты Penn Medicine — одного из ведущих медицинских центров США, с которыми мы сотрудничаем. К работе присоединились хирурги, имеющие опыт сложных реконструкций, лечения инфекций и восстановления костей, мышц и нервов.
Впереди сложный процесс. Мы не можем заранее гарантировать результат, но готовы сделать всё возможное, чтобы сохранить конечность.
Есть и другие подобные случаи. Один военный провёл в Киевском военном госпитале два года на стационарном лечении. Мы забрали его в США, провели необходимые операции, победили инфекцию. Он вернулся домой.
Именно такие сложные случаи — наш профиль.
Порой люди после выписки остаются один на один со своими проблемами. Кто-то годами живёт с инфекцией, кто-то не может получить необходимую реконструктивную операцию. У нас нет ресурсов найти каждого, но мы готовы рассматривать обращения, если человеку нужна помощь, которую можно организовать через наших партнёров в США.
Иногда труднее всего — даже не сама операция, а найти пациента вовремя, чтобы у него был шанс на лечение.
«Человеку могут сказать, что он никогда не будет ходить. А он цепляется даже за пять процентов возможности»
— Вы занимаетесь сложным протезированием, в частности в случаях, когда в Украине не видят перспективы восстановления ходьбы. Насколько это реально?
— Бывают очень высокие ампутации, когда установить протез и научить человека ходить чрезвычайно сложно. В Украине может не быть достаточного опыта работы с конкретным случаем, и военному говорят, что он больше не будет ходить.
Мы привозим таких людей в США, где специалисты оценивают возможности протезирования.
Конечно, это не означает, что человек сможет каждый день ходить на протезах и полностью отказаться от инвалидного кресла. При очень высокой ампутации ходьба может быть возможна лишь в отдельных ситуациях, потребовать костылей и значительных физических усилий.
Но даже такая возможность для человека может иметь огромное значение.
Только протезирование в отдельных сложных случаях стоит 55–60 тысяч долларов. А если учесть длительную реабилитацию, лечение и другие расходы, общая сумма может быть ещё больше.
Сейчас мы готовим к протезированию одного военного с многолетним опытом службы. Я объясняю ему, что ходить он, возможно, сможет лишь иногда, а весь процесс продлится почти год и будет стоить около 100 тысяч долларов.
Он отвечает: «Мы будем ходить».
И я не могу сказать ему «нет», не попытавшись найти возможность.
Для кого-то эти пять процентов — мелочь. Для человека, которому сказали, что он больше никогда не сможет ходить, это шанс, за который он готов бороться.
Роботизированная хирургия: следующий шаг для военной медицины Украины
— Вы не только спасаете конечности и помогаете военным восстанавливаться, но и работаете над развитием хирургии в Украине. Расскажите об этом направлении.
— Роботизированная хирургия — наш следующий большой вызов. Мы начали работать над этим проектом вместе с больницей UIC Hospital Чикаго.
До конца 2026 года мы планируем передать Киевскому военному госпиталю роботизированную хирургическую систему Da Vinci Xi. Её стоимость составляет около двух миллионов долларов.
Для этого нам пришлось убеждать компанию Intuitive Surgical, которая производит такие системы, выходить на украинский рынок. Сначала компания не хотела заходить в Украину: здесь война, риски, а в США и Европе уже есть большой рынок.
Но нам удалось договориться. Мы также организовали обучение украинских хирургов в США и Польше.
Для понимания масштаба: в Польше уже работает около сотни таких роботизированных систем, тогда как в Украине, по моим данным, сертифицированных систем da Vinci ещё нет.
Мы хотим, чтобы украинские военные госпитали получили доступ к технологиям, которые позволят расширить возможности хирургического лечения. Речь идёт не только об одном роботе для Киева. Мы уже говорим о дальнейшем внедрении роботизированной хирургии в других военных госпиталях, в частности во Львове и Одессе.
Этот проект связан и с модернизацией операционных. В Киевском военном госпитале были повреждены две операционные, и мы взяли на себя обязательство помочь с ремонтными работами. В частности, планируем установить специальную вентиляционную систему, которая будет соответствовать требованиям к операционной среде и поможет снижать риск инфекций.
Это масштабная работа. Мы привлекаем партнёров, благотворительные фонды в США, украинскую диаспору и людей, с которыми сотрудничаем уже много лет.
Иногда сама удивляюсь, как мы на это решились. Но так же было и с первым реабилитационным центром в Украине: сначала казалось, что это невозможно, а потом мы просто начали делать.
Уже нет смысла возвращаться назад. Мы запустили процесс и хотим довести его до результата.
Для нас роботизированная хирургия — это следующий шаг в развитии военной медицины.
«После полномасштабного вторжения американцы сказали: ваши ветераны — это и наши ветераны»
— Вы много лет работаете с США. Изменилось ли отношение американцев к украинским военным после начала полномасштабного вторжения?
— Очень сильно.
До 2022 года я пыталась привлекать американцев к поддержке наших военных, но в основном мы работали с украинской диаспорой.
Это люди, чьи семьи пережили репрессии, были вынуждены покинуть Украину, чьи родители или родственники прошли через Сибирь. Часть этой диаспоры уже родилась в США, кто-то плохо говорит по-украински, но люди сохраняют свою идентичность, открывают церкви, культурные центры и поддерживают Украину.
Именно они поверили в нашу работу первыми. Они были первыми донорами, которые помогали финансировать лечение и реабилитацию тяжелораненых военных.
После начала полномасштабного вторжения американцы увидели, как украинцы борются за свой дом, язык, культуру и свободу. Они увидели наше сопротивление.
Раньше я часто слышала: «У нас есть собственные ветераны, которым нужно помогать».
А после полномасштабного вторжения отношение изменилось. Наши ветераны стали для них тоже своими.
Сейчас примерно половина наших доноров — американцы, другая половина — представители украинской диаспоры и люди, которые поддерживали нас раньше.
Мы в основном работаем благодаря индивидуальным пожертвованиям. Это не история о большом грантовом механизме, который обеспечивает всю деятельность. Это люди, которые узнают о нашем фонде, видят нашу работу и решают помогать.
Американцы поддерживают военных не только деньгами. Когда наши ребята проходят протезирование, тренируются ходить, участвуют в мероприятиях, люди подходят к ним, обнимают, благодарят за службу.
Полицейские, проезжающие мимо, могут сигналить им в знак поддержки.
Для наших военных это важно. Они чувствуют, что их борьбу видят и ценят.
Мы не самый большой и не самый известный благотворительный фонд. У нас небольшая команда, которая сосредоточена на практической работе: лечении, операциях, реабилитации и протезировании.
Но я вижу, как много людей готовы присоединяться, когда понимают, что именно нужно сделать.
«Каждый раненый ветеран — ответственность каждого украинца»
— Вы много говорите о физическом восстановлении, но не менее важна психологическая поддержка. Чего, по вашему мнению, больше всего не хватает нашим ветеранам?
— Поддержки. Иногда даже самой простой — человеческой.
Мы участвуем в мероприятиях в США, куда приглашают наших военных. Люди аплодируют, благодарят за службу, выражают уважение. Но сами ребята нередко говорят, что им не хватает поддержки в повседневной жизни.
Чрезвычайно важно, чтобы у человека была семья, близкие, те, ради кого хочется восстанавливаться. Военные, у которых есть дети, жёны, часто очень мотивированы вернуться к обычной жизни.
У нас есть Виталий Иващенко из третьего полка Сил специальных операций. Он потерял обе ноги. В прошлом году из-за тяжёлой инфекции его ввели в искусственную кому. Врачам удалось победить инфекцию, но такие осложнения могут возвращаться, поэтому он нуждается в постоянном медицинском наблюдении.
Виталий очень хотел отвести своего сына в школу.
В прошлом году он мечтал проводить его в первый класс, но был в коме. В этом году хотел отвести уже во второй класс — на протезах.
Мы привезли его в США для протезирования, но оказалось, что инфекция вернулась, а рана оставалась открытой. Сначала пришлось снова лечиться и оперироваться, а уже потом возвращаться к вопросу протезирования.
Он снова не смог осуществить свою мечту вовремя.
Я мотивировала его: «Виталик, ты всё-таки отведёшь своего сына в третий класс. Я тебе гарантирую, ты успеешь».
Его поддерживают жена и сын. И я вижу, насколько это важно.
Но есть военные, которые возвращаются домой и не имеют такой поддержки. Человек может чувствовать себя ненужным, не видеть своего места в обществе. Это очень опасное состояние, которое нельзя игнорировать.
В США наши ребята иногда благодарят не столько за финансовую помощь, сколько за то, что к ним подходят, обнимают, разговаривают с ними, интересуются их жизнью.
Конечно, у каждого свои границы. Один военный, например, шутил: «Ира, я только для тебя это делаю», когда ему приходилось обниматься с людьми. Но в целом человеческое внимание имеет огромное значение.
Мы также стараемся не терять контакт с нашими пациентами после завершения реабилитации. У нас есть группы коммуникации, мы приглашаем ветеранов на мероприятия, организуем совместные активности.
Участвуем в марафонах, помогаем военным приобщаться к спорту, в частности к программам вроде Invictus Games.
Один из наших пациентов, Дмитрий, имеет тяжёлое осколочное ранение головы. Он занимается с нами ещё с 2018 года. Живёт в Белой Церкви, но порой приезжает в центр просто выпить кофе, пообщаться, побыть с командой.
Мы для него стали второй семьёй.
Такие отношения не заканчиваются после последнего занятия с реабилитологом. Человек знает, что его помнят, что он может вернуться, что здесь его ждут.
Я очень хочу, чтобы в Украине было больше таких организаций.
И самое важное, что я хочу донести: это не только ответственность моего фонда или нашей команды.
Каждый раненый ветеран — ответственность каждого украинца.
Это наши ребята и девушки. Не мои, не чьи-то отдельные — наши.
«Благотворительные фонды не должны пытаться заменить государство, но должны помогать там, где это необходимо»
— Чего больше всего не хватает украинской системе медицинской и реабилитационной помощи?
— Важно понимать, что благотворительные фонды в идеале должны дополнять систему помощи, а не пытаться заменить государство.
В США благотворительность в значительной мере поддерживается общественными и экономическими механизмами. Есть много фондов, которые работают в разных направлениях, а люди и компании имеют стимулы присоединяться к благотворительным проектам.
В Украине система благотворительности развивается в других условиях. Нам постоянно нужно искать средства, привлекать доноров, объяснять, почему конкретному военному необходимо дорогое лечение.
Но независимо от того, кто оплачивает помощь, нужно думать о человеке не только во время лечения.
Мы стараемся создавать для наших пациентов атмосферу семьи. Помогаем им оставаться в социальной среде, знакомиться с другими людьми, участвовать в спортивных и общественных мероприятиях.
Потому что реабилитация — это не только физическое восстановление. Это возвращение человека к жизни в обществе.
Нужно, чтобы ветеран мог найти работу, развивать собственное дело, заниматься спортом, создавать семью, строить планы.
Сейчас в Украине есть ветеранские хабы, психологические центры, грантовые программы для открытия бизнеса. Министерство по делам ветеранов поддерживает различные инициативы. Мы сотрудничаем с психологическим хабом во Львове, который помогает военным, проходящим у нас реабилитацию.
Такие возможности уже существуют, но о них нужно больше говорить, чтобы люди знали, куда обращаться.
Мы направляем наших пациентов к доступным программам, поддерживаем их спортивные инициативы, помогаем найти возможности для дальнейшего развития.
В то же время масштабы потребностей огромны. Наши центры ежедневно работают примерно с 45 военными, но раненых в Украине — сотни тысяч.
Мы не можем помочь каждому в одиночку. Именно поэтому нужна система, в которой государственные учреждения, медицинские заведения, благотворительные фонды, общины и работодатели будут работать вместе.
Восстановление на годы: что будет с ветеранами после окончания войны?
— Нужно ли уже сейчас готовиться к тому, что реабилитация ветеранов продлится десятилетиями, а психологические последствия войны останутся с людьми на всю жизнь?
— Безусловно. Реабилитация не заканчивается тогда, когда человек выписывается из больницы или завершает определённый курс занятий.
Мой родной брат тоже воевал. Он был на войне в 2015–2017 годах, получил ранение. Я видела, через что он проходил после возвращения.
Когда человек пережил войну, его нервная система, психологическое состояние, восприятие мира могут измениться. Иногда нужно длительное время, чтобы снова научиться жить в обычном ритме.
Я также привозила брата в США, пыталась показать ему другой мир, помочь восстановиться психологически.
Это очень важно. Психологической помощи нуждаются не только военные, но и медики, которые ежедневно работают с ранеными и переживают огромную нагрузку.
Наши врачи работают в чрезвычайно сложных условиях. Ежедневно поступает такое количество раненых, что украинской военной медицине трудно справиться со всеми потребностями. Именно поэтому часть пациентов лечат за границей — это также помогает разгрузить украинские медицинские учреждения.
Revived Soldiers Ukraine ежегодно помогает десяткам военных в США. Это преимущественно очень сложные случаи, которые требуют специализированного лечения.
Но для страны в целом нужна значительно более широкая система, которая будет работать и после завершения боевых действий.
Ветераны не должны чувствовать, что после войны о них забыли. Нужно заблаговременно развивать реабилитационные центры, психологическую помощь, программы трудоустройства, ветеранские пространства и возможности для социальной адаптации.
Человек должен знать, что помощь не исчезнет после того, как он перестанет быть пациентом конкретной больницы или участником определённой программы.
«Иногда я плачу, когда слушаю их истории. Но моя работа — помочь им двигаться дальше»
— Вы ежедневно имеете дело с тяжёлыми ранениями, человеческой болью и борьбой за жизнь. Что труднее всего лично для вас?
— Когда я готовлю военного к поездке в США, то изучаю его историю. Если человек едет к нам, это обычно очень сложный случай.
Я стараюсь поговорить с ним, найти подход, завоевать доверие. И военные открываются, рассказывают, что произошло, через что они прошли.
Это очень страшные истории. Иногда речь идёт о грани между жизнью и смертью, о неизвестности, когда человек не знает, будет ли жить завтра, что будет с его телом, сможет ли вернуться к семье.
Я слушаю их и думаю: у меня всё хорошо, мне есть с чем сравнивать. Но я ежедневно работаю с людьми, которые пережили трагедию.
Конечно, мы в определённой мере адаптируемся к тяжёлым случаям. Для человека, который впервые сталкивается с такими историями, это может быть невыносимо. Но я понимаю, что моя роль — не просто сочувствовать.
Моя задача — мотивировать этих людей, помогать им находить возможности, показывать, что даже после очень тяжёлых ранений жизнь может продолжаться.
Не всегда можно вернуть утраченные функции. Не всегда можно гарантировать восстановление. Но нужно искать то, что ещё возможно сделать.
Если человеку говорят, что он никогда не будет ходить, а мы видим хотя бы небольшую возможность, то должны побороться за это.
Возможно, военный не будет постоянно ходить на протезах. Возможно, ему будет удобнее передвигаться в инвалидном кресле. Но если он сможет иногда подняться и пройти несколько шагов, это уже может изменить его ощущение собственных возможностей.
Я не могу смотреть на человека и сразу говорить, что ничего не получится. Мы должны попробовать.
«Мой час в день — это йога. Иначе я просто не успевала бы восстанавливаться»
— Вы помогаете другим восстанавливаться. А что помогает восстанавливаться вам?
— Йога. Каждый день. Сегодня я тоже была на йоге.
Когда началось полномасштабное вторжение, у нас вообще не было времени думать о себе. Было столько работы, столько вопросов, столько необходимых решений. Нужно было искать средства, организовывать лечение, помогать людям.
Постоянно жила с мыслью: если мы чего-то не сделаем, кто-то может не дожить до завтра.
Поэтому я решила выделять один час в день для себя. Йога помогает остановиться, подумать, вернуться к собственному телу и почувствовать, что ты тоже человек, которому нужно восстановление.
У меня двое детей: Христе десять лет, Николасу — четырнадцать. Я стараюсь совмещать поездки в Украину с их учёбой и жизнью в США.
Я не идеальная мама. Не успеваю участвовать во всех школьных мероприятиях, волонтёрить в школе, контролировать абсолютно всё. Я постоянно чувствую, что отстаю от многих дел.
Но я провожу время с детьми, беру их на благотворительные мероприятия, и они присоединяются к работе фонда.
Христя делает браслеты, продаёт собственные вещи, зарабатывает деньги. Когда мы организовывали благотворительный тур Дзидзьо, я привезла детей на концерт в Чикаго. Дочка поставила два чемоданчика и начала продавать свои поделки. Николас помогал продавать мерч фонда.
Я даже плачу ему 15 долларов в час за работу. Он увидел, что сестра может зарабатывать больше, продавая собственные изделия, и теперь просится к ней в партнёры.
Говорит: «Мама, можно я тоже буду делать что-то своё, а не стоять с кассовым аппаратом?»
Мне нравится, что они учатся работать, отвечать за свои решения, понимать ценность денег и при этом помогать другим.
Они видят, чем я занимаюсь, знают наших военных, понимают, почему мы проводим благотворительные мероприятия.
Для меня это тоже важная часть воспитания: научить детей не оставаться равнодушными к чужой боли, но и самостоятельно строить свою жизнь.
«Мы уже начали. И теперь должны довести дело до результата»
— Если подытожить вашу работу, что для вас главный результат всех этих лет?
— Мы спасаем жизни. Помогаем сохранять конечности, возвращаем людям возможность ходить, даём шанс тем, кому в Украине не могли предложить необходимого лечения.
А теперь мы хотим сделать ещё больше для украинской военной медицины.
Роботизированная хирургия — это большой шаг. Нам удалось договориться о том, что раньше казалось недостижимым. Мы уже начали процесс, привлекли партнёров, работаем над подготовкой специалистов и инфраструктурой.
Я не знаю, до конца ли осознаю масштаб того, что мы делаем. Но знаю, что мы уже прошли долгий путь.
Когда мы открывали первый центр в Ирпене, нам говорили, что ничего не получится. Когда мы потеряли помещение из-за войны, могло казаться, что придётся начинать всё с нуля. Но мы вернулись, возобновили работу, открыли центр во Львове.
Теперь работаем над новыми проектами.
И я хочу, чтобы украинские военные имели доступ к наилучшему возможному лечению, чтобы они могли восстанавливаться, возвращаться к семьям и строить своё будущее.
Мы не можем изменить то, что уже произошло с человеком на войне. Но можем сделать всё возможное, чтобы его жизнь после ранения была иной — насколько это позволяют медицина, технологии и наша совместная работа.
И, конечно, я хочу, чтобы у нас было больше возможностей помогать. Больше партнёров, больше специалистов, больше центров и больше людей, которые понимают, что поддержка ветеранов — это не разовая акция. Это ответственность на годы. И мы должны быть готовы её нести.
Источник: Информационное агентство АрмияInform
Источник: News Lviv Company (news.lviv-company.in.ua), https://news.lviv-company.in.ua/kozhen-poranenij-veteran-vidpovidalnist-kozhnogo-ukra%d1%97ncya-yak-revived-soldiers-ukraine-povertaye-vijskovix-do-zhittya.html